Подвиги

ПОДВИГИ

Посмотри под ноги
Там твои подвиги

Светлана Гейман

Прохладным декабрьским утром Илюша впервые увидел небо. Южное зимнее небо во дворе городской больницы. Серое, с прорехами синюшной бездны. Оно было невыносимо ярче бесцветного потолка в палате родильного отделения и невообразимо дальше, и неизмеримо глубже. Крепкие руки Сергея Ильича ловко приняли от жены сверток из пеленок и ребенка.

- Ох, Илюша! Богатырь! Смотри, Аринушка, как похож! - Сергей Ильич поднял ребенка над головой и захохотал.

- На машине поедем? - Арина Петровна, вышедшая из душной приемной в зябкую предрассветную прохладу, плотнее укуталась в бурый шерстяной платок.

- Да… Ой… Аринушка! Водитель-то ждет. Поспешить надо бы - Сергей Ильич зашагал к воротам в конце аллеи - Его из части в порт послали за продуктами. И дали добро нас отвезти. Сам полковник распорядился. Говорит, мол, в таком деле помочь - святое. А ведь и правда. Не каждый день такие богатыри рождаются! - он снова засмеялся, вертя и подбрасывая новорожденного.

У самых ворот больницы, опершись двумя колесами о ступеньку бордюра, стоял крытый зеленым брезентом грузовик, возле которого нервно курил человек в военной форме. Завидев Сергея Ильича, солдат улыбнулся, бросил окурок в канаву и с протянутой для поздравления рукой шагнул навстречу:

- С пополнением, Сергей Ильич!

- А то! - крикнул молодой отец с ребенком на руках - Посмотри-ка, похож? По мне, так вылитый я!!! Илья Сергеич! Но некогда, Паша, некогда. Тебе, браток, на базу еще успеть нужно.

- Паром во сколько отходит? - беспокойно спросила Арина Петровна.

Сергей Ильич посмотрел на часы и нахмурился;

- Опаздываем!

- Аня где?

- Здесь твоя Аня, не переживай. Кто ж нас без нее отпустит? Анюта! - позвал Сергей Ильич.

Из кабины грузовика выглянуло заспанное девичье лицо.

- Папа… Мама…

- Держи братца! Теперь и ты за него отвечаешь! - Сергей Ильич открыл дверцу, передал ребенка дочери, помог подняться жене, затем влез и сам - Садись к маме на колени да Илюшку крепко держи. Вот если не успеем… С тамошним начальством объясняться придется, что да как…

- Успеем - заверил его водитель Паша.

- По приказу еще вчера должен прибыть в часть… Как это полковник согласился отсрочить, не понимаю. Все полномочия имел постановить, чтобы жена после родов сама приехала.

- Эх, Сергей Ильич, он тож ведь человек! - Паша весело подмигнул младенцу, который глядел на него во все свои круглые глаза, повернул ключ зажигания, грузовик вздрогнул и осторожно покатил по блеклым улицам пока еще спящего города под названием Красноводск, прочь от восходящего солнца.

Туда, где стонут корабли. Туда, где тяжело вздыхает холодное море.

Город, в котором Илюше суждено было прожить следующие сорок лет, тоже располагался на морском побережье, в противоположной стороне от Красноводска, где летний зной плавил асфальт, зимняя температура не опускалась ниже нуля, а дети никогда не видели снега. Город был молодым, строящимся. За окном прокладывали трамвайные рельсы, на центральной площади устанавливали памятник великому Ленину, по окраинам, словно крепостные стены с бойницами и башнями, вырастали трубы заводов и фабрик, со всех концов страны приезжали люди в поисках счастья, получали работу и квартиры, начинали новую жизнь, рожали детей и растили деревья.

Сергей Ильич, как многодетный отец, получил от военной части, в которую был откомандирован вместе с семьей, две комнаты в коммунальной квартире. Щедрый подарок по тем временам. Особенно, если учесть, что квартира располагалась на первом этаже дома построенного пленными немцами, а сам дом в самом центре города, неподалеку от здания городского исполнительного комитета. Третью комнату занимал пожилой господин, выживший в голодных блокадах, да так в этих блокадах, по-видимому, и оставшийся, потому что завтракал, обедал и ужинал, так называемыми, тюрями - комочками хлеба, брошенными в кипяченую воду.

Илюша рос вполне обычным мальчиком и ничем не отличался от соседских ребят, с которыми гонял футбольный мяч и беспризорных собак во дворе, метко стрелял из рогаток по воробьям, ходил в школу, получал средние оценки и любил сладкое. Особенно мед. Всякий раз, когда доводилось кушать мед, утверждал, что способен съесть его целую банку, а когда стал дотягиваться до верхних полок буфета, частенько зачерпывал из банки по ложке без спроса, полагая, что сие никто не заметит. И не прекратил бы воровать, не приди однажды Сергей Ильич со службы и не позови Илюшу на кухню:

- Цельную банку, говоришь? - Сергей Ильич усадил сына за табурет, придвинул вплотную к столу, после чего открыл дверцу буфета, достал большую ложку с банкой меда и поставил пред Илюшей.

- Вот тебе, дружок, сладкий медок. Вот тебе ложка-плошка. Ешь.

Илюша настороженно посмотрел на отца, словно ожидая подвоха.

- Ну что же ты? - отец открутил от банки тугую крышку - Ах, медок славный какой! Так в рот и просится!

- Всю банку? - все еще не веря в неизбежность свалившегося счастья, переспросил маленький Илюша.

- Всю банку - утвердительно кивнул Сергей Ильич, а как только Илюша потянулся к ложке, добавил - И не дай Бог не съешь всё за раз!

В довесок к своим словам отец снял с пояса армейский, форменный ремень и положил себе на колено.

- Так вот. Если съешь - стану тебе мед всегда покупать. Хоть каждый день. И кушать будешь - сколько влезет. Если не съешь прямо сейчас всю банку - выпорю!

Ох, и обрадовался же Илюша! Схватил ложку и принялся со свистом поглощать сладкий, тягучий мед, изредка поглядывая на отца. Одна ложка, вторая, третья. Будто ковш эскаватора проваливалсь она в мягкое месиво. Приторная густая жидкость приятно обволакивала язык, и поначалу казалось, что ничего не стоит съесть всё. "Вот доем - еще добавки попрошу" - подумал Илюша и улыбнулся собственным мыслям, но после десятой ложки эти мысли вдруг неожиданно пропали, стрелись, испарились вместе с аппетитом, сменившись ощущением тяжелой, гнетущей сытости и легкой дурнотой.

- А что это ты по половинке? - строго спросил Сергей Ильич - Филонишь, брат?

Илюша погрузил в банку еще ложку, крепко зажмурил глаза, отправляя в рот очередную порцию.

- Кушай, сынок. Думаешь, мне жалко? Вовсе не жалко. Для родного-то сына медку никогда не жалко - усмехнулся отец.

Борясь с подступающей тошнотой, Илюша проглотил мед.

- Вкусный мед, да, Илюша?

- Вку… вкусный - при виде банки его передернуло. Ему показалось, что с каждой ложкой меду в банке вовсе не убывало, а, скорее, прибывало. Он уже ненавидел этот мед. Ненавидел цвет и запах. Становилось все труднее и труднее впихивать в себя это отвратную, желтую, вязкую массу.

- Пап… - осторожным голосом проговорил Илюша, когда стало совсем невмоготу, но отец не ответил, потому что дремал, подперев голову кулаком. Сын покосился на отцовский ремень, прикинул в уме расстояние до двери, потом плавно слез со стула и тихо-тихо начал подкрадываться к выходу мимо спящего.

- Та-а-ак! Это еще что за фокусы?! - прикрикнул Сергей Ильич, который внезапно открыл глаза.

- Ай! - взвизгнул испуганный Илюша, проворно выскользнул из кольца тянущихся в его сторону рук, проскочил в дверной проем и сломя голову помчался по коридору до выхода на улицу.

- А ну стой, стервец! - кричал ему вслед отец, звонко хлопая ремнем по столу. Потом рассмеялся, позвал жену и заявил:

- Аринушка, дорогая, больше наш Илюша к меду никогда в жизни не притронется!

Спустя немного времени Сергей Ильич встретил другую женщину, полюбил и уехал в далекий город Киев, оставив службу, жену и двух детей, а закономерная смерть соседа-блокадника подарила брошенной семье трехкомнатную квартиру.

Илюша, после позорного бегства отца осознавший всю полноту нагрянувшей свободы и ненаказуемость за последствия любых действ, не преминул сей свободой воспользоваться, что вылилось в бесчисленные шалости с проказами, о которых свидетельствовали печати и оттиски в виде красочных ушибов, ссадин и переломов. Оставшись один на один с исключительно женским обществом, мальчик лишился не только отца, но мужчины, товарища, друга, способного услышать, понять, сочувствовать. А может это был всего-навсего страх перед большей болью, как в том случае, когда он, упав с дерева и сломав предплечье, около недели бродил по дому, ни слова никому не говоря до тех пор, пока Анюта не приметила у брата подозрительную синюшность опухшей руки. Он протестовал, упрашивал, молил, чтобы не везли его в больницу к врачам. Говорил, что это просто незначительный синяк, который уже почти зажил, что вчера хуже было, а теперь гораздо лучше. Но сестра не слушала. И вызвав по соседскому телефону скорую помощь, отвезла бедолагу в поликлинику, буквально поставила на уши хирургов, лениво игравших на улице в нарды. На Аню тоже оказало влияние исчезновение отца. Она прекрасно исполняла отведенную ей роль главы дома, потому что мать, Арина Петровна, необразованная женщина из раскулаченной в двадцатые годы купеческой семьи, годилась, разве что, для стирки и стряпни.

Когда Илюшу впервые привезли в Москву, спустили в метро, где он спрятался за открытыми дверями вагона, которые внезапно захлопнулись, и голос из динамика известил о том, что следующая станция Площадь Ногина, именно Аня обратилась к женщине с красным флажком вместо того, чтобы впасть в истерику подобно стоявшей рядом матери, тупо глядевшей на мальчика, который кулачками колотил по окну метропоезда с криком "Мама, открой!". Именно она посещала родительские собрания, следила за успеваемостью младшего брата. Впрочем, своя собственная судьба волновала её не меньше. Помимо исполнения домашних обязанностей, Аня строчила письма блудному отцу с просьбами выслать денег для учебы в художественном училище, мнила себя талантливым художником и стремилась войти в интеллектуальные круги, которые вписывались в квадрат квартиры на втором этаже, где жила старая еврейка-бухгалтерша, где собирались дерзкие молодые ученые, где читали сказки о тройке и о том, как трудно быть богом, распечатанные на пишущей машинке с западающими буквами. Однажды по этому поводу их вызывали в первый отдел комитета государственной безопасности, но всё обошлось, ибо в брежневские времена за подобные проступки на Колыму никто и никого уже не высылал. Илюша тоже любил литературу. Однако не обладал свойством обнаружения крамольных подтекстов. Главное, чтобы фантастично, мистично и волшебно. Не важно, что говорит клоп. Важен сам факт присутствия в книге говорящего клопа. Илюша и сам пытался писать рассказы про отважных солдат, которые "запузыривали гранаты" по вражеским танкам. Сие вызывало, разумеется, только снисходительный, уничтожающий смех. Поэтому мальчик оставил в стороне литературные искания и вновь переключил внимание на шалости и проказы, которые в конечном итоге привели к трагедии, о которой стоит поведать отдельно.

Шестидесятые и семидесятые годы ознаменовались выходом на советские экраны двух культовых фильмов-сериалов про человека-обезьяну и воплощение мирового зла в резиновой маске. Тарзан и Фантомас - вот культовые герои мальчиков той эпохи. С криками рожениц они скакали по деревьям подобно обезьяноподобному человеку из джунглей, мастерили луки, стрелы и копья, устраивали розыгрыши соседям вроде таинственных звонков в дверь или поджогов почтовых ящиков, к которым обязательно приклеивали бумажки с неизменной надписью "Здесь был фантомас". Больше всего доставалось соседу с последнего этажа, необоснованно присвоившему чердак. Специально для него был украден из кабинета биологии деревянный скелет. И когда дядечка поднялся на чердак, чтобы проверить свои владения, скелет этот, гремя костями и табличкой "Это Фантомас! Ха-ха-ха!", болтавшейся на шейных позвонках, набросился на врага босоногого народа, едва не вызвав у того остановку сердца. Случай сей лишь ничтожные брызги от волны, прокатившейся в те годы по стране, и поэтому ничего удивительного, что закончилось всё это повсеместным снятием с проката фильмов о французском преступнике.

Помимо чердаков в жилых зданиях, как известно, есть и подвалы. Однако, вход в подвал дома, где жил Илюша, преграждал бездомный пес, обитавший в тамошних темных лабиринтах. Чудовище ни на шаг не подпускало никого живого, и мальчики, которые нуждались в собственном, недоступном для взрослых, убежище, решили разделаться с этой тварью раз и навсегда. В лучшем случае - просто изгнать, в худшем - убить. Они дождались, пока пёс отправится из своего логова на поиски пропитания, спустились вооруженные, на всякий случай, палками в подвал, чтобы забаррикадировать собачий лаз. Но не успели. Пёс вернулся раньше ожидаемого срока и с громким, оглушительным лаем кинулся к мальчикам. Оскалив пасть, собака жутко рычала на испуганного Илюшу, прижавшегося от страха к шершавой поверхности стены, и хотя животное только угрожало, не делая никаких попыток укусить, сие, казалось бы, незначительное происшествие нанесло ребенку самую сильную, неизгладимую травму. Травму, ставшую, пожалуй, трагедией всех последующих лет жизни. Собаку в конце-концов отогнали, а Илюша остался заикой. А после алкоголиком.

Заикался Илюша страшно. Слушать его было утомительно, почти несносно. Однако, возмужав, он превратился в стройного, красивого мужчину, что вполне логично объясняет историю, произошедшую в погожий летний день, когда два восемнадцатилетних подростка сидели у окна, выходившего на улицу и, скучая, глазели на прохожих, пока один из них не крикнул:

- Смотри-смотри! - он указывал на ту часть улицы, которая была видна лишь ему.

- Что т-т-там? - обернулся другой.

- Девчонки.

Действительно. По тротуару вышагивали две молодые девушки, гордые и неприступные обладательницы модных в ту пору брюк с клёшем. Болтая между собой о выкройках в журналах "Работница" и "Крестьянка" и не обращая внимания ни на что вокруг, они приближались к окну, где находились два скучающих бездельника.

- Сейчас познакомимся! - шепнул парень своему приятелю. Он высунулся из окна, дождался, когда парочка пройдет мимо, и крикнул:

- Девушки, а девушки! Который час, не подскажете?

Барышни испугались неожиданного крика над головой. Из ниоткуда. Подняли головы, увидели двух ребят, засмеялись и, не сбавляя шагу, направились дальше.

- Пошли, догоним! - словно по команде мальчики одновременно спрыгнули с подоконника, помчались в коридор - Поторопись! Не успеем!

- С-сам од-девайся б-б-быстрее! - наскоро напялив на себя то, что попалось под руку, они выскочили на улицу. Девчонок, разумеется, догнали, познакомились, а спустя два года двое из компании, рожденной таким нелепым образом, скрепили отношения законным браком. Законным советским браком двух студентов профессионального технического училища. Причину, послужившую поводом для брака искать смысла не имеет. Идеи? Нет. Концепт? Не смешите. Просто стремление жить. Жить и работать. Воспитывать детей и умирать от старости. Ездить в гости к родственникам. Покупать холодильники и стиральные машины. Получать талоны на собрания сочинений классиков и современников. Ходить на майские и ноябрьские парады с разноцветными шарами и радостными лицами. Пить шампанское на Новый год и стрелять в потолок залпом конфетти из хлопушек. Посещать стоматологические поликлиники и кинотеатры. И хранить деньги в сберегательной кассе. Просто жить.

Так Илюша познакомился с Леной.

Встречались они недолго. Илюше пришла повестка из военкомата. Комиссия, выслушав сбивчивую речь, сочла юношу вполне годным к обязательной службе в рядах вооруженных сил и отправила его в Забайкалье, в Читинскую область, определив механиком на танке. На протяжении двух лет Илюша с автоматом за плечами елозил на лыжах по тайге, отстреливал ненавистных бродячих собак на территории части, ловил дезертиров, встречался один на один с рысью и гигантскими таежными белками, а однажды попал в самый разгар боевых действий на границе с Китаем, о чем наотрез отказывался рассказывать, когда был трезв, и выдавал все подробности, геройски выпячивая грудь по пьяному делу. Словом, вернулся из армии полный впечатлений и с осознанием себя, как ревностного хранителя государственной тайны. На воле его уже ждали. Ждали друзья, дешевое бухло - борьба с алкоголизмом еще не началась - и свидания с Леной в подъездах, которые, в общем-то, так и остались бы свиданиями в подъездах, не появись на сцене в очередной и далеко не последний раз сестра Аня, которая, приметив уже знакомую ей девушку рядом с Илюшей, привела обоих в квартиру и сделала убийственный по своей логике вывод - коль ждали два года - так следует жениться. Таким образом, к поеданию мёда, переломам, краже школьного скелета, сражению с бездомной собакой и армейским похождениям прибавился новый подвиг Илюши - он женился. Правда, перед тем, как перейти к описаниям этих событий поподробнее, расскажу еще кое-что.

Получив диплом об окончании ПТУ, Лена работала в отделе технического контроля при авиационном заводе на окраине. Каждое утро она шла к автобусной остановке, куда в назначенный час подъезжала заводская машина, собирающая по всему городу сотрудников, а вечером таким же способом развозила их по домам. Илюша, еще не отгулявший дембель, решил сделать будущей супруге сюрприз и встретить её после рабочего дня. Однако дожидаться на вахте было скучно, поэтому он тайком перелез через ограду завода, нашел лабораторию, где находилась Лена, попытался пройти вместе с ней обратно через проходную, но был задержан за неимением пропуска. Естественно, бравому солдату Илюше, который не зря отслужил в армии, не составило особого труда вырваться из рук вахтера и скрыться на территории завода. Грубо говоря, он сбежал. А Лену попросили остаться. Долго допрашивали, выясняли причастность к подозрительному субъекту. Шутка ли? Предприятие-то оборонное. В итоге, проблему кое-как замяли. Илюша же обнаружился у себя в квартире целым и невредимым, сидевшим с приятелем за кухонным столом и пьющим вино.

Когда Лена уже находилась в предродовом отделении, Илюша, возвращаясь с городской дискотеки, куда отправился пьяным на радостях, что у него родится сын, был избит, как сейчас принято говорить, представителями кавказской национальности. Под окном собственной квартиры. Сие видела его матушка-пенсионерка Арина Петровна, которая вместо того, чтобы как-то повлиять на исход потасовки, вбежала в комнату дочери с криком:

- Аня, там Илюшу бьют!

Анюта, застигнутая врасплох за чтением книги в тусклом свете настольной лампы, выскочила из кровати и прямо в ночной рубашке бросилась на улицу. Неизвестно, что больше напугало агрессивно настроенных граждан - вид молодой женщины с растрепанными волосами и в ночнушке или отборная брань, которой женщина сих граждан поливала. Тем не менее, они отступили и отправились восвояси. Им еще предстояло получить по голове двумя кирпичами, метко пущенными шестнадцатилетними пацанами Семеном, родным братом Лены, и Толиком, её двоюродным братом. Они оказались невольными свидетелями скандала на дискотеке и, заметив, что толпа удалилась следом за покинувшим танцплощадку Илюши, решили проконтролировать ситуацию, но Анюта их опередила.

Следующим же вечером Илюша совершил новый подвиг, который заключался в ударе кулаком по кухонному столу и вопле:

- Я сказал - Дмитрий! Значит, будет Дмитрий! В честь Дмитрия Донского!

- А почему бы не назвать Сергеем в честь дедушки? - спрашивал его собутыльник - Или Филиппом, что, между прочим, означает, царственный.

- В честь отца называть не хочу! И вообще! Я сказал Дмитрий - будет Дмитрием! - закричал молодой отец и снова в подтверждение слов рубанул кулаком по столу. Он был уже сильно пьян.

Лена пролежала в больнице довольно долго. Похоже, младенец не горел желанием выбираться наружу, в этот в мир, словно понимая, какие ужасы его здесь ожидают. К утру понедельника, двадцать третьего апреля у неё начались схватки. Начались и, как обычно, прекратились. В палату вошел врач, хмуро посмотрел на роженицу, спросил строгим голосом:

- Так будем рожать или нет? - и, не дождавшись ответа, обернулся к сестрам - увозите!

И в одиннадцать часов того же дня, навсегда покинув утробу матери, Дмитрий Ильич выполз на белый свет.

Желанный ребенок. Любовь родителей к ребенку. Любовь бабушек и дедушек к первому внуку. Любовь дядьев и теток к первому племяннику. Всё это досталось ему и только ему. Родственники стояли вокруг детской кроватки с деревянными перегородками, смотрели на явившееся к ним из ниоткуда дитя и улыбались. А дитя, толстое и лысое, задумчиво пожевывало соску и дремало. Принимало любовь как должное. Дары в виде мягких игрушек сыпались аки манна небесная. Папа научил сына говорить, тетка ходить, мама читать и писать. Еще один подвиг в копилку Илюши.

Как уже было сказано выше, ходить ребенка научила Анюта, проживавшая в квартире последние дни. Она готовилась выйти замуж и уехать в Подмосковье, в строящийся научный городок Пущино, где жили ученые - муж ее Саша входил в их число, и художники, к которым она себя причисляла. Маленького Диму она ставила на ножки, прислоняла к стенке. Мальчик смеялся, тянул ручки, падал, снова вставал, чем вызывал умиление в глазах родной тетки.

Первые годы брака выдались для Илюши относительно вменяемыми. Неразумное дитя принесло огромное количество новых впечатлений, затмевавших острую потребность в алкоголе. Таких, например, как ночные концерты и обосранные пеленки, от криков закладывало уши и от вони морщило нос. Брезгливый и нервный Илюша взял на себя роль обучить ребенка разговаривать, и сей факт не мог не отразиться на артикуляции сына, к речам которого помимо заикания прибавилась еще, так называемая, картавость. Потом Илюша с гордым видом будет заявлять, что говорить Димку научил именно он.

Дальнейшим образованием ребенка занималась Лена. В детском саду Дима прослыл юным гением, единственным из всех, кто умел читать и писать. Писал он, правда, исключительно заглавными буквами, но зато читал Пушкина и Маяковского. Слава о его талантах успешно перекочевала из детсадовских пенат в школу, где Дима, одетый в черные шортики и белую рубашку, на торжественной линейке читал в микрофон стихотворение о том, как ученики с портфелями весело входят в класс. Это был, пожалуй, первый раз, когда Илюша с сыном посетил школу трезвым. Во второй раз он явился пред очи классного руководителя, будучи подвыпившим, спустя четыре года, дабы выслушать жалобу на то, что Дима разрисовал всякой непотребщиной учебник по русскому языку. После этого уже сын выслушивал жалобы на пьяного отца со стороны возмущенных учителей.

10.

Памятуя о собственном тяжелом и безрадостном детстве, Илюша стремился окружить сына всем, о чем тот мог помечтать и чего был когда-то лишен он сам, и таким универсальным способом убить двух зайцев. Он покупал самые новые фотоаппараты-кинокамеры, чтобы запечатлеть первые шаги Димы, резиновую лодку для морских прогулок, а на десятилетие подарил шестиструнную гитару. Предупреждая любое желание ребенка, Илюша лишал сына самого процесса возникновения и вынашивания мечты. Поэтому мальчика не интересовала езда на велосипеде, который пылился в коридоре, катаниям в лодке он предпочитал свободное плескание в море, игрушки от скуки ломал и разбирал на винтики - детали конструкторов можно было найти под диваном, к гитаре почти не притрагивался. Зато любил выстраивать перед собой ряд из стульев и колотить по ним карандашами, словно по барабанной установке. Когда он полностью терял интерес к подаркам, их постигала одинаковая участь. Велосипед, резиновую лодку и гитару папа Илюша благополучно продавал соседям, а деньги пропивал, приводя в качестве аргумента незаинтересованность сына.

Другие приобретения Илюши преследовала иная трагическая закономерность. В погоне за чудесами техники вроде цветного телевизора или двухкассетного магнитофона ему доставались, обычно, либо вещи подержанные, либо заведомо бракованные. Не исключено, что не самую последнюю роль сыграла экономия денег в пользу вино-водочной продукции. Телевизор вскоре перестал быть цветным, а после вовсе перестал быть, двухкассетник периодически заедал и записывал на один канал, иголка проигрывателя беспощадно царапала пластинки, резиновая лодка, к слову, тоже дала течь уже во время второй поездки. Короче говоря, за что бы ни взялся Илюша, всё в его руках обязательно превращалось в мусор.

Но и за мусор платили деньги.

А за деньги давали водку.

11.

После прихода из армии и короткого отпуска Илюша устроился на трубопрокатный завод в должности вальцовщика. В его обязанности входило выравнивание диаметра раскаленной трубы, которая вылетает из дышащей жаром утробы мартеновской печи. Страшная и опасная работа, требующая особой психической выдержки. Один из способов достижения такой выдержки - принятие алкалоидов. Тогда, как говорится, море по колено и горы по плечу.

А ребятишки во дворе, сидя на ступеньках перед подъездом, спорили, чей отец вернется с работы пьяным. Чаще всего, выигрывал маленький Димка. Ставь он на кон хотя бы по десять копеек, то быстро оказался бы местным миллионером.

- Твой-то через день, а мой каждый вечер - говорил он соседскому мальчишке и тут же в подтверждение его слов из-за угла показывался Илюша с закатившимися глазами и, подпирая плечом стену, осторожно семенил к дверям. Очутившись средь надежного убежища квартиры и пересчитав лбом все косяки, Илюша врубал на полную катушку музыку, пытался танцевать, но неизбежно падал на пол, полз к кровати, да так в одежде и засыпал.

Не стоит, наверное, уточнять, что в советское время за работу в горячем цеху платили соответствующе. Сие допускало не только беззаботно глушить спиртное каждый день, но и летать раз в году на самолетах "Аэрофлота" в Киев к блудному отцу и в Москву к сестре. Короче, позволяло не отказывать себе ни в одном официальном благе для трудящихся пролетариев. Илюшу такая жизнь, конечно, устраивала. Если отправлялся в путешествие один, то брал с собой только дипломат, в котором лежало чистое белье, бритва, книга и газета с кроссвордом. С семьей ездить по гостям Илюша не любил, ибо сие предусматривало трезвый, а, следовательно, бесполезный и безрадостный отпуск.

12.

А потом пришла война. Смутное время. Бездарная политика идиотов у власти привела к массовой резне и введению в город отрядов солдат и военной техники. Резали армян. Запросто врывались в квартиры, грабили, жителей выволакивали на улицу, кромсали в мясо и сжигали, не щадя ни женщин, ни детей.

Илюша же с нескрываемым восхищением смотрел на танки, проезжавшие под окном. Происходящее будило в нем детское любопытство. Даже сын, не без страха стоявший рядом с ним, спрашивал;

- Папа, а они нас не тронут?

Илюша лишь рассмеялся, чем окончательно напугал ребенка.

Трубопрокатный завод продолжал функционировать, но добираться приходилось теперь во время комендантского часа, миновав десятки кордонов и блокпостов. На каждой такой остановке Илюшу приводили к местному командиру, который, выслушав историю о бойне на советско-китайской границе, почитал за честь выпить с доблестным танковым механиком. Короче говоря, Илюша до дома не доходил. Его, лежащего в бессознательном сознании на прозрачном щите, как героя Эллады, вносили омоновцы с дубинками и в касках. Даже в такой мрачный, тревожный период Илюша не испытывал проблемы ни в том, что пить, ни в тех, с кем.

13.

Нельзя не вспомнить и о чрезмерной набожности Илюши, которая передалась ему от безграмотной и столь же набожной Арины Петровны. Он изводил толстые тетради, в которые переписывал Новый Завет, сравнивая между собой Евангелия, учил наизусть, рисовал иконы, выжигал и вырезал на фанере библейские сцены, затем пил. Страшно пил. Протрезвев, вновь бросался к записям, незаконченным иконам и фрескам.

- Просыпаюсь как-то раз - рассказывал он после очередной тяжелой попойки - Открываю глаза и вижу, что кто-то на кровати сидит спиной ко мне. Протягиваю руку, щупаю спину. А спина вся в шерсти, будто звериная. Гляжу выше - голова с рогами. И понял я, что это чёрт ко мне пришёл.

- А потом куда делся? - безразличным тоном спрашивал собутыльник.

- Пропал… - отвечал ему Илюша.

- Эх… Бывает же такое… Наливай!

Этим и закончилось. Алкогольные трипы служили поводом для углубленного изучения святого писания, апокалипсические бредни вели к бутылке. Типичный круговорот истинно христианского мученичества и похмельного забытья, тесно переплетенных между собой

Однажды Илюша докатился до того, что, будучи в состоянии, именуемом в народе белой горячкой, искал в ванной комнате под раковиной три шестерки. Иисус с его нательного креста грустно взирал на происходящее, но даже он ничем не мог помочь.

14.

Илюша работал посменно, поэтому его выходные дни частенько выпадали на рабочие будни жены, и тогда он приводил друзей, с которыми жрал водку на кухне. Если наоборот подолгу не возвращался с работы, мать и теща бегали по всем злачным местам города, спрашивая, не видел ли кто бедолажного Илюшу. Но Илюша мог быть где угодно. Хоть в пивнушке, хоть в подъезде чужом спать, хоть попросту в кустах. Бывало, что обнаруживал слежку за собой и бежал подобно ребенку, которого застукали за какой-нибудь шалостью.

Напиваясь, Илюша становился увереннее в себе, переставал обращать внимание на собственное заикание, мог смело флиртовать с женщинами и вести полноценные диалоги о чем угодно. Однако сей период длился всего-навсего несколько минут, потому что вскоре он напивался еще больше и превращался в обыкновенную свинью, неспособную выдавить из себя ни слова, ни полслова, беспомощно высовывавшую язык и брызгавшую вонючей слюной.

Его никоим образом не касались события, происходившие в семье. Он бухал, и ему было хорошо. В городе резали людей, а он бухал. У сына обнаружился порок сердца, жена таскала Диму по поликлиникам, сестра привозила лекарства из самой Москвы, а Илюша бухал, и ему было хорошо. Мать, Арина Петровна, проснулась рано утром и не смогла подняться с постели, потому что ее парализовало. Спустя некоторое время двигательные функции вернутся, но частично. Во всяком случае, она сможет кое-как ходить. А Илюша ни разу не приедет в больницу к матери, так ему будет хорошо.

Хотя не так уж хорошо, потому что Лена, на плечах которой лежал этот наитяжелейший груз в виде больного сына, парализованной на одну сторону свекрови, прокорма семьи, стирки, уборки и прочего, будет насильно вырывать у Илюши заработанные им деньги. И он, обозленный на весь белый свет, станет фарцевать налево-направо дорогими собраниями сочинений, купленными по талонам, одеждой, серебряными вилками и ложками, украшениями и другим ходовым товаром.

Находчивость и практичность Илюши, право слово, поражает. В день получки Лена поручала ему взять с собой сына, предварительно предупредив того:

- Следи за тем, чтобы папа не пил!

Илюша ехал с ребенком на завод, получал заработную плату, после чего отвозил сына в ближайший кабак, заказывал шашлык, а сам периодически удалялся, якобы в туалет, и через полчаса возвращался к столику, причем, с каждым разом всё больше пошатываясь, заплетая ноги и язык. Ребенок понимал, какой на самом деле туалет посещает отец, но говорить что-либо было бесполезно.

- Я-а-а-а-а?! - заорал бы папа Илюша, делая чудовищно честные глаза - Т-т-там о-о-ч-чередь вон к-к-ка-к-кая! - при этом Илюша растягивал руки во всю ширь и сбивал со стола бутылку лимонада.

За кабаком следовал поход в книжный магазин, где Диме покупалась детская книжка-раскраска за пятнадцать копеек. И когда супруга в слезах спрашивала, куда муж дел остальную часть зарплаты, наивный сынок протягивал ей книжку, говоря при этом:

- Мама, смотри! Это мне папа книжку купил! Мне она не нужна. Давай обратно в магазин отнесем и деньги вернем.

15.

Голодный тысяча девятьсот девяносто первый год вынудил Илюшу освоить технику приготовления алкогольных напитков в домашних условиях. Проще говоря, гнать самогон. Дефицитный сахар изымался из запасов сына, которые тот не совсем, как видно, старательно прятал под кроватью. Сахар этот получали по карточкам бабушки и дедушки, готовые пить чай с "таком" - лишь бы внучек нужды не испытывал и жилось ему сладко. Участь сахара постигла и бочку-копилку, куда Дима складывал подаренную на праздники мелочь. Илюша не останавливался ни перед чем. Главное, чтобы он бухал и ему стало хорошо.

И он бухал, не замечая, как меняется время, меняются люди, меняется страна. Целые семьи покидали город, продавали квартиры, уезжали на родину, в Россию. Впрочем, одно изменение все-таки не ускользнуло от мутного внимания Илюши. Во-первых, появились уже упомянутые проблемы с алкоголем, а во-вторых, каменный Ленин на городской площади больше не указывал дорогу в светлое будущее и теперь направлял свой перст в сторону открывшейся неподалеку пивной.

16.

В краткие трезвые периоды Илюша обнаруживал в себе талант к стихосложению. Стихи его были не просто плохие. Стихи его были ужасны и отвратительны. И сам он читал их ужасно и отвратительно. Тем более что читал стихи свои только по пьяни и лишь тогда, когда в квартиру приходили случайные гости, чаще всего подруги Лены. Он бесцеремонно вваливался к ним, разя перегаром, раскрывал свою писанину и сбивчивым голосом декламировал:

Как я горек в своей судьбе
Не проложена еще та тропа
Как я верен тогда был себе
А теперь на пути черепа

Не пытайтесь отыскать в последней фразе скрытые подтексты. Рифмуя слова "тропа" и "черепа", Илюша опирался на специально отведенную для стихосложений тетрадку с готовыми примерами фонетических созвучий. С тем же успехом на месте черепов могла оказаться "крупа" или даже "скорлупа". Например, "теперь от жизни осталась одна скорлупа". Сталкиваясь с известными поэтам трудностями, Илюша не робел и в случаях, когда тетрадка оказывалась бесполезной:

Птиц улетает стай
Покидая родимый край

Великий и могучий позволял вплетать в словесный унисон любые мысли

Все же семью я люблю
В жизнь свою вникну
На этих словах себя ловлю
В эти часы я поникну

И поникал утомленный Илюша, уткнувшись буйной головушкой в измазанный чернилами письменный стол, и оглашал комнату громким храпом, ибо;

Властвует над миром тот
Кто живет без тревог
Кто отходит ко сну
Не ведая забот.

Тематика произведений зиждилась не только на бытовой лирике. Среди сочинений Илюши нашлось место для поистине эпических шедевров про восставших спартанцев и героев Афганистана. На юбилей смерти или рождения Высоцкого он накатал целую поэму:

Писал из последних сил
До самой кончины не угас его пыл
Был он у музы рабом
Бился в двери жизни лбом.

Осознав, что наряду со короткими стишками ему подвластен и крупный формат, доморощенный поэт в дальнейшем храбро, без колебаний, раздвигал границы. За каких-то пару месяцев он выдал на гора еще несколько поэм, причем, одна из которых была посвящена не кому-нибудь, а самому Иисусу Христу:

Он поднялся, увидел народ
Гора для него стала трибуна
Учеником у него стал урод
И предатель Иуда

Во избежание упреков в излишней амбициозности добавлял;

Говорить я вправе
Потому что вижу яви

Как и любой плохой поэт, Илюша писал свои вирши, в низинах души надеясь, что придет время, когда человечество достигнет, хотя правильнее будет сказать, скатится до уровня его галиматьи:

Вот вам моя рука
Люди всей земли
Улетают в облака
Милые мои журавли

О чем и говорил:

Дайте ему волю,
Чтобы мысли свои напечатал
Каждый возьмет свою долю
Поймет, что ничего не припрятал

Потом он откладывал в сторону ежедневник и просовывал руку в проем за холодильником, где была припрятана бутылка с каким-нибудь чрезмерно гадостным пойлом.

17.

Вечерние променады по питейным заведениям всегда завершались явлением поэта в коридоре собственной квартиры, ширина которого не позволяла упасть и расшибить лоб. Иногда он приходил сам. Иногда его приносили. Однажды ночью привезли. Милиционеры. Объяснили Лене, что нашли благоверного супруга пьяным, раздетым, избитым в каком-то кювете. Сам благоверный был сплошь покрыт коростой из грязи и кровоподтеков. Трудно представить, каких неимоверных усилий стоило жене привести Илюшу в чувство, снять навсегда изгаженное белье, дотащить до ванной комнаты, заставить сунуть разбитую рожу под кран, а после и все тело окатить водой из душа. При этом следует учитывать, что утрата денег, штанов и целостности организма никоим образом не коснулась тупой гордыни Илюши, одержимость которой вынуждала вкладывать последние силы, чтобы не позволить обращаться с собой как с маленьким ребенком, чтобы положить конец новым мучениям. Ведь он так славно храпел на дне канавы, а тут волокут куда-то, да еще кричат и оскорбляют. Нехорошо. По пути в ванную Илюша цеплялся за углы предметов, дверные ручки, садился голым задом на пол, только бы воспрепятствовать позорному омовению.

Наверное, именно этот случай послужил причиной для первого тревожного звонка, когда Лена увезла сына к родителям, проживающим к тому времени в другой стране, в Белоруссии. Но тонкая сущность поэта оставалась слепа и глуха к столь мелочным проявлениям кармы. Илюша по-прежнему продолжал вести разгульный образ жизни, писал стихи и прожигал мозг.

Лето в чужом городе не произвело на Диму ни одного положительного впечатления. Здесь не было закадычных друзей, не было моря, не было отца, которого он помнил, как человека, который дарил ему дорогие подарки и который, как ему казалось, понимал его, чувствовал. Он просился домой и никто ему не смог в этом отказать. Как и в том, чтобы пойти в школу не первого сентября, а второго, потому что дата в билете на самолет стояла - 31 августа.

- Папа, я в школу не пойду завтра - заявил он в день приезда пьяному Илюше, сидевшему на табурете за кухонным столом вместе с гостившей тогда сестрой Аней.

- А я сказал - пойдешь!

- Но мне бабушка разрешила не ходить! - предъявил Дима неопровержимый на первый взгляд аргумент.

- Ах, бабушка!!! - глаза Илюши налились красным. Он схватил ладонь сына и крепко сжал, вонзая желтые ногти в тонкую, детскую кожу - А я не разрешаю!

И правильно. Нужно ведь показать - кто здесь хозяин! Пусть обосранный и облеванный, но хозяин! Плач ребенка переходящий в неистовый крик, рожденный чудовищной болью, пронзающей до костей, удовлетворил мстительную натуру отца.

- Иди и помни - кто твой отец! - Илюша освободил руку сына, оставляя глубокий шрам. Не только на тыльной стороне ладони, но и внутри больного, маленького сердца. К тому же это был не единственный раз, когда отец доказывал безграничность своей власти исключительно силовыми методами. Однажды он отхлестал ремнем Диму только за то, что тот выбрал неудачное время для прохода через комнату, где происходила очередная секретная пьянка. За плохое поведение, если таковое имело место быть, ставили в угол.

18.

Второй тревожный звонок раздался, когда Илюша проигнорировал предложение супруги уезжать из города, в котором жизнь для русских людей становилась небезопасной.

- Это мой дом!!! - истошно орал он, молотя кулаками по столу - И никуда я отсюда не уеду!!!

И не уехал. Уехала жена. Наскоро собрала необходимые вещи и, прихватив с собой родного сына, села в поезд дальнего следования направлением на северо-запад.

Интересно, заметил Илюша тогда ее отсутствие? Понимал ли вообще, что происходит, когда хмурым, похмельным взором наблюдал за отъездом в пыльное окно?

Определенно известно следующее. Трезвое мышление к нему все-таки вернется, когда спустя некоторое время он получит извещение о призыве в ряды действующей армии суверенного государства, которой надлежало разрешить вооруженный конфликт по поводу статуса исторической области в Закавказье. Иными словами, получает Илюша приказ идти на войну, после чего в срочном порядке пишет письмо сестре, взывает к родственным чувствам, к совести и добросердечности, просит спасти, освободить, увезти, вывезти из опасного места, "чуть ли не из ада" - пишет, акцентируя внимание на одинокой, старой, наполовину парализованной матери. И Анюта, еще не понимавшая с кем, а точнее, с чем она связывается, взяла отпуск за свой счет и бросилась вызволять бедных, несчастных родственников. Тут следует, наверное, отдать должное той практичной оперативности, с которой она проделала всю операцию по спасению семьи. В считанные дни она распродала всю мебель, наняла контейнер для остального скарба, нашла хорошего покупателя на квартиру, вырученные деньги вложила в акционерное общество под проценты, а брата с мамой привезла к себе в Подмосковье, разместив всех на крохотной площади размером в одну комнату, с квадратно-метровой прихожей и тесным, совмещенным санузлом. Раньше здание считалось общежитием, но после развала страны приобрело положение полноценного жилого дома. Как бы то ни было, теснота и низкие потолки успешно компенсировал просторный балкон, откуда открывался безумно красивый вид на Оку и Приокско-террасный заповедник, и где летом можно было спать на раскладушке. Казалось бы, живи преспокойно до самой пенсии в свободной стране с людьми, говорящими с тобой на одном языке, да радуйся тому, что сумел легко отделаться, но не тут-то было. Череда горестей и бед только приступила к своему драматическому хороводу.

19.

Судьба обрушила на Илюшу самый настоящий шквал целенаправленных ударов. С трудоустройством не повезло. Никто не горел желанием брать на себя ответственность за хронического алкоголика. По сути, он подставлял не только сестру, но и знакомых, через которых она искала ему рабочие места. На собеседование по приему на работу в качестве сварщика он явился будучи в состоянии тяжелого бодуна - руки дрожали и сварочные электроды предательски проскакивали мимо цели. Некий скульптор, по совместительству - коммерсант, предложил ему отливать фигурки из гипса. Формы для фигурок скульптор придумывал сам, а Илюше полагалось наладить поточное производство оных на дому. Илюша производство наладил, однако рынок сбыта предпочел поделить и часть фигурок продавал лично, потому как плата от работодателя, миновав его глотку, уходила в карман Анюты. Конечно же, сей факт вынудил коммерсанта отказаться от столь ненадежного помощника.

Но и на этом страдания не заканчивались. Акционерное общество, ставшее одной из печально известных финансовых пирамид, успешно развалилось, обанкротилось и пропало вместе с деньгами, полученными от продажи трехкомнатной квартиры. Илюша, считая себя единственным, законным наследником почившего капитала, обвинил сестру в воровстве, и заключил, что отныне получает право распоряжаться по своему усмотрению со всеми вещами, которые находились в доме. И распорядился. Лишенный заработков, но не алкогольной зависимости, он принялся выносить из дома золото, серебро, даже сестрино свадебное кольцо продал, не побрезговал ни кухонной утварью, ни книгами, ни инструментами, ни бытовой техникой, ни предметами мебели, ни пищевыми продуктами. Тащил всё, кроме, разве что, пианино, ибо слишком уж неподъемно.

У Анюты было огромное количество друзей, знакомых, среди которых числились и художники, и писатели, и ученые. Одним словом, интеллектуальная элита, местячковая богема. Раньше они часто захаживали в гости, курили на кухне сигареты, пили кофий, вели заумные философские беседы о сочинениях Платона, обсуждали запрещенные книги, играли в нарды и шахматы, слушали классическую музыку и джаз, играли на пианино свинговые пьесы Гленна Миллера. Но нынче никто не был вхож в некогда гостеприимную квартиру. Какой уж тут Платон и Гленн Миллер, когда посреди коридора лежит мычащее бренное тело, от которого к тому же дурно пахнет. Фи! Да и в нарды с шахматами не сыграть, потому как оных и след простыл.

- Илюша, ты куда нарды дел??? Ты хоть понимаешь, какие люди приходили в этот дом играли в эти нарды??? - кричала Анюта, сопровождая свои слова благим матом, и это при том, что она, художница, интеллигентка, никогда не материлась. А распластавшийся по паркету Илюша вместо ответа красноречиво отпихивал её ногами.

Встречи с теперь уже бывшими друзьями происходили исключительно на улицах, да и то - случайно. Друзья улыбались, тянули в приветствии руки, обнимали, сетовали на долгую разлуку, справлялись о семейной обстановке и вежливо отказывались от предложения придти в гости. Затем возвращались в свои уютные, благонадежные квартиры, где за сигаретой и чашкой кофия жалели "бедняжку Анюту". Анюта, в свою очередь, тоже возвращалась домой, но, выйдя из лифта, сталкивалась с ковылявшей матерью, которая плачущим голосом сообщала;

- Аня, там Илюшенька на лестнице спит, на втором этаже.

- Пусть спит - невозмутимо отвечала уставшая дочь, чем вызывала новый поток слёз и обвинений в бессердечности.

- Какая ты бессовестная, Аня!!! Как тебе не стыдно так поступать! Он жеж брат твой! - немощная старушка, опираясь на костыль, стучала к соседям, просила, чтобы сына родного принесли в дом. А то, не ровен час, простудится да заболеет.

20.

Так прошел год, потом другой, и решил Илюша навестить жену и сына, коих не видел с тех самых пор, как они покинули южный городок, отправившись на историческую родину тещи, в независимую республику Беларусь. Сие желание Анютой было одобрено. К тому же братец не вызывал особых подозрений, потому как несколько месяцев вообще не пил. Может проблески совести, а может покупателей для оставшегося хлама пока не нашлось. Короче говоря, купили ему билет, собрали чемоданы с бельишком да гостинцами, и отправили в путь-дорожку.

До конечного пункта, как это ни странно, Илюша добрался почти без приключений. Дима проживал в поселке, в деревянном доме с бабушкой и дедушкой, ходил в школу и мечтал о том, как наконец-то сможет увидеть своего любимого папашу. И увидел. Красномордый папаша ввалился мешком в сени, едва ворочая языком, объявил, что он, дескать, приехал, встречайте-наливайте. Куда уж еще наливать, подумалось бабушке с дедушкой, но пожелание исполнили. И в день приезда, и во все последующие дни вплоть до того, как Илюша стал паковать сумки, встречали-наливали. Нагрузили ему в обратную дорогу гораздо больше того, что он привез в качестве подарков. И сало свежее, и мёд пчелиный, и молоко из-под коровы, и одежки, и застежки, и ботиночки, и шапочки, и прочие мелочи, пригодные к хозяйственным нуждам. Таков у тещи характер был. От себя оторвать-отрезать готова, лишь бы родственникам во благо.

Путь от того поселка белорусского до Москвы занимает в идеале сутки. Если выехать днем на электричке, добраться до узловой станции и пересесть на вечерний до Москвы, то к утру можно оказаться на автовокзале, ожидая межгородний автобус до подмосковного населенного пункта.

Илюша потратил на сие путешествие неделю. Явился на удивление трезвым, глубоко озадаченным, помятым и без вещей, мотивируя сие тем, что оставил поклажу в деревне. Мол, решил поехать налегке, а вещи летом сын привезет.

О том, что в действительности приключилось с Илюшей догадаться нетрудно. Учитывая длительность ожидания на узловой станции, можно предположить, что времени предоставилось вполне достаточно для того, чтобы нажраться в стельку, уснуть мертвецким сном и позволить беспрепятственно увести чемоданы.

Когда же пришло ясное, солнечное лето, и Димка на самом деле приехал отдохнуть в Подмосковье, Анюта поинтересовалась судьбой якобы забытых вещей и, видя обескураженное лицо племянника, просто промолчала. В неожиданно всплывших подробностях нужды не имелось. Илюшу пристроили в местный колхоз, где он добросовестно трудился в полях, принося домой зарплату в виде мяса. Впрочем, если бы выдавали ее в виде денег, то он бы ничего не приносил.

21.

При кажущейся замкнутости Илюша стал весьма популярной личностью в городке.

- Руки золотые, но пьет стра-а-ашно - шептали за его спиной.

Илюшу уважали мужчины, с которыми он пил, и любили женщины, которым он помогал делать ремонты и чинил утюги. Последние, вероятно, непрочь были сочетаться с ним брачными узами, но Илюша отдавал предпочтение иным сочетаниям вроде водки с дешевым портвейном. Ради пущего позерства приносил подругам горы посуды, сервизов, столовых приборов, предварительно украденных у сестры; дарил открытки с поздравлениями, читал стихи. Правда, не свои, а переписанные из тетради, забытой каким-то не совсем бездарным поэтом, который все еще захаживал в гости к Анюте, не глядя на царящую в ее легендарной квартире вакханалию. Да что там поэт?! Однажды Илюша стянул у родного сына единственный экземпляр "Парка" - первую книгу, которую тот написал. Может для того, чтобы похвалиться - вот, мол, какой талантливый у меня сын. Или, что более правдоподобно, зачитывал, присваивая авторство себе.

Никто не называл его по имени-отчеству. Даже соседские дети. Со всех сторон неслось "Илюша", "Илюша пьяный", "Это Илюша в лифте насрал!". Разумеется, самому Илюше столь панибратское обращение не импонировало, но для существенного отпора нужно хотя бы уверенно стоять на своих двоих без риска оступиться о подставленную бойким сорванцом подножку и рухнуть в лужу, размозжив лицо о прутья канализационной решетки.

В трезвые, а стало быть - пустые и бесперспективные, дни он вовсе не покидал надежных стен квартиры, придававших ощущение неуязвимости, и целыми днями пялился в телевизор, рисуя по ночам иконы, вырезая на дощечках лики святых, и прикидывая, что и за какое количество литров можно толкнуть. Рядом, как и на протяжении всей жизни, начиная от выноса из родильного дома, находилась парализованная мать, бурчавшая под нос молитвы и неповоротливыми пальцами методично перебирая вещи, в которых ее надобно хоронить. Вещи состояли из синего платья, купленного специально для укладки в гроб, и черных ленточек с текстами каких-то православных воззваний к ангелам и святым угодникам. Обряд приготовления к похоронам, сопровождаемый вопросом - как долго еще мучиться, совершался, чуть ли не ежедневно, утомлял окружающих и выглядел нелепо. Особенно после того, когда в доме случился пожар, во время которого старуха на цепенеющих в параличе конечностях ползла по задымленному коридору к выходу, дабы спасти свою трижды никчемную жизнь.

Анюта, чья нервная система буквально была на пределе, сносила всё это неадекватно; скандалила, материлась, раздавала родственникам тычки и оплеухи, вопреки причитаниям матери прогоняла Илюшу, отобрав ключи и сменив на всякий случай замок. Илюша же покорно уходил прочь. Уходил и снова возвращался. Он давал торжественные клятвы, что никогда не притронется к бутылке, оставался, и опять начиналось всё заново. Его и лечить пробовали. Бывшая жена, Лена, которая к тому времени уже была замужем за другим, покупала по просьбе Анюты дорогие лекарства, но упрямый Илюша категорически отказывался их принимать - плевался, брыкался, упрямо игнорировал любые попытки заговорить с ним об его алкоголизме, воровал, пропивал. Опять и опять.

Масла в огонь подлила смерть матери, которая неудачно упала с унитаза, вывихнув берцовую кость, а потом уж почила, пролежав перед этим в бредовой агонии несколько недель. Когда сие случилось, Илюша первым делом извлек погребальные принадлежности, кои Арина Петровна ежедневно и скрупулезно перекладывала с место на место. Причем, бросился к шкафу, где они лежали, так стремительно, будто только и ждал момента. Все-таки была между ними какая-то связь, своеобразная духовная пуповина, которую обычно режет взрослая жизнь.

После похорон Илюша запил еще страшнее и его выгнали из дома с концами. Если на улице преобладала жаркая летняя погода, ночевал в лесах, где питался ягодами, сырыми грибами и холодной водой из ручьев. Если столбик термометра падал до нуля, Илюша переселялся в загаженные обиталища знакомых маргиналов. Но даже алкоголики и наркоманы вскоре перестали принимать его за своего. Свой не ворует у своих же пустые бутылки и жестяные банки, собранные по городским урнам. За смрадными лачужками следовали не менее смрадные чердаки и подвалы, где молодежь часто оставляла после себя недопитое пойло и ворох недокуренных сигарет.

Грязный, оборванный, больной Илюша сидел на усыпанном крысиным пометом щебне, прижавшись спиной к теплой трубе отопления, и смотрел сквозь прорезь между кирпичами на закатное солнце. И небо. Такое непохожее на то, которое он увидел сорок пять лет назад, тем прохладным декабрьским утром во дворе городской больницы. Серое, с прорехами синюшной бездны. Которое было невыносимо ярче бесцветного потолка в палате родильного отделения и невообразимо дальше, и неизмеримо глубже. Теперь оно снова теряло и свои просторы, и свою глубину.

Однажды рассматривая через чердачное окно балконы соседнего дома, он заметил человека. До боли близкого и родного. Приглядевшись получше, Илюша понял, почему лицо, очертания фигуры показались ему знакомы - человек этот был никто иной, как его сын, родной сын, Димка. Он стремглав слетел по лестницам и помчался к подъезду, словно боясь не успеть, упустить, потерять. Уже спустя мгновение он звонил в дверь…

- А… Это ты… - скучающим голосом прокомментировал Дима его появление.

- П-п-привет! - поздоровался Илюша.

- Надо же… Трезвый… - снисходительным, отчасти брезгливым, взглядом Дима окинул отца и молча вернулся на балкон и продолжил любоваться закатными облаками, стелющимися над широкой рекой. Илюша проследовал за ним.

- Б-б-будешь? - он протянул сыну пачку сигарет Camel Medium.

- На какой помойке нашел? - спросил сын, не отрываясь от созерцания природы.

- К-к-купил… - обиженно отозвался отец - А т-ты не с-с-стесняйся. Я ж в-в-видел, к-как т-ты к-курил. М-м-мой отец к-когда меня застукал с-сигаретой сказал "К-куришь - кури. Только не прячься".

Дима ничего не ответил. В полном молчании Илюша докурил сигарету, затушил о перила балкона и со словами "Н-ну п-п-покеда" вышел прочь. Больше сын его никогда не видел.

Люди потом будут вспоминать о том, что Илюша стал ездить в районный центр часто. Вроде как работу нашел. И живет неплохо. Кто-то кому-то расскажет историю о том, как устроился Илюша грузчиком на железнодорожном вокзале, ночевал в мусорных баках, пропил вырученные деньги и возвращался в город по проселочной дороге пешком. А в апреле некто сообщит сестре, что брат её умер. Как умер? Когда? Неизвестно. Говорили, что от алкогольного отравления. Проскакивала даже версия об убийстве. Дескать, бутылку водки не удалось поделить. И прирезали его ножом, каким на бойнях свиньям сердца протыкают и аорты вскрывают. Говорили, что похоронен на кладбище в том городе, но поиски места захоронения, предпринятые Анютой, закончились ничем.

Говорили…

Говорили…

Говорили…

Да что тут говорить?

Сдох он как собака. И никто не знает, где его могила.

Конец

Москва. Отрадное.
Апрель. 2007